Осенним утром 1888 года в Киеве из дома на Фундуклеевской улице, где сдавали дешевые меблированные комнаты, вышел человек
среднего роста в довольно странном одеянии. На нем было широкое, длиннополое зеленовато-коричневое пальто невиданного покроя:
с плеч ниспадало семь пелерин, каждая из которых была оторочена широкой репсовой тесьмой. Мода на пелерины давно прошла, но даже
когда их носили, то и тогда их было не так много, поэтому встречные прохожие невольно обращали внимание на этот наряд.
Голову странного прохожего украшал огромный черный берет. Шел он быстро, энергичным шагом, гордо выпрямившись
и, видимо, с удовольствием демонстрировал встречным свой необычный наряд.
В слегка морозном утреннем воздухе свежо пахло прелыми листьями; занесенные ветром с деревьев на тротуары, они сухо шуршали
под ногами. Человек направлялся к Крещатикской площади, где расположилось временное деревянное здание цирка. Большие газовые
фонари у входа высвечивали толпившихся людей и над ними - огромное оранжевое полотно, на котором синими буквами было начертано:
"Цирк Альберта Шумана". Ярко размалеванные афишные щиты сообщали названия номеров и имена артистов,
занятых в представлении. У кассы стоял огромный плакат: "Сегодня, 25 ноября, состоится большое
клоунское представление - бенефис клоунов Алекса и Шантреля".
Человек в крылатке направился к служебному входу. Едва он открыл дверь, как его обдало запахом,
присущим только цирку. За кулисами, среди группы артистов, одетых в пестрые костюмы и готовых
к выходу на арену, стоял, облаченный во фрак, сам директор цирка господин Шуман.
Заметив вошедшего посетителя в необычной крылатке и сразу узнав его,
Шуман улыбнулся и направился к нему навстречу.
-Вот неожиданность! Господин Врубель! Давно Вас не было видно! -воскликнул директор по-немецки.
-А мы, признаться, соскучились по Вас!
-Поверьте, господин Шуман, я соскучился не меньше, - также
по-немецки и с неподдельной искренностью в голосе ответил Врубель.
Тут к нему с приветствиями и рукопожатиями потянулись знавшие его артисты, служащие; видно было,
что господин Врубель здесь - свой человек.
-В знак возвращения блудного сына, - продолжал директор, - позвольте вручить Вам контрамарку в
ложу. - Шуман вынул из кармашка белого жилета квадратик розового картона с эмблемой собственного
цирка, протянул гостю и повернулся к артистам: "Поспешите, господа, начинаем, начинаем!"
Гость с нескрываемым удовольствием расположился в ложе у самого барьера арены. Нынешней осенью он не
случайно оказался в этом красивом, большом и людном городе - его, тридцатидвухлетнего талантливого
художника пригласили для производства живописных работ во Владимирском соборе и Кирилловской церкви.
Но вот зазвучало бравурное музыкальное вступление: сегодня, как сообщалось в рекламке, музыкальное
сопровождение программы вел "Венский дамский оркестр под управлением господина Ульмана".
Первым на арену вышел силовой жонглер-итальянец, фамилии которого Врубель не расслышал. Плотный,
низкорослый, с широкой короткой шеей, он довольно легко жонглировал тяжелыми гирями. Художнике
профессиональным интересом разглядывал рельефы его великолепных мускулов, но толстые шея и лицо,
красневшие от напряжения при подъеме тяжестей, казались ему неприятными. Истинное наслаждение
любитель цирка получил от выступления жокея Губерта Кука - англичанина по национальности,
большей частью жившего и выступавшего в России. Врубель был знаком с жокеем и часто беседовал
с ним по-английски. Сложные упражнения на лошади Кук исполнял в стремительном темпе, работал смело,
темпераментно, был необыкновенно пластичен, запрыгивал на лошадь с ловкостью пантеры, эффектные трюки
проделывал один за другим, без пауз. "Поистине, король жокеев!", -думал Врубель и вместе с публикой
долго аплодировал мастерству артиста.
В конце первого отделения шпрехшталмейстер - высокий седовласый мужчина с пышными усами - объявил:
-А теперь, уважаемая публика, позвольте представить Вам только что прибывшую к нам Анну Гаппе и директора нашего
цирка - господина Шумана!
Занавес распахнулся, и на арену выехали на гнедых лошадях двое всадников - молодая женщина в белой амазонке и
ее спутник в черном фраке. Они проехали по арене рядом два круга, приветствуя публику, а затем приступили к
демонстрации сложных элементов высшей школы верховой езды.
Вначале все внимание Врубеля было сосредоточено на изящном Шумане, который приветливо улыбнулся ему.
Но когда художник перевел взгляд на его партнершу, то невольно стал пристально следить за ней. Вся она -
от цилиндра, обвитого в тулье легким шарфом, до ниспадавшей с лошади широкой юбки - была воплощением очарования.
Изящная амазонка в дамском седле гарцевала на лошади, словно сливалась с нею. Особенно хороша была отлично
выдрессированная лошадь в "испанском шаге". Вдруг всадница остановилась рядом с ложей художника, заставила
лошадь стать передними ногами на барьер, кивая головой публике. Врубель увидел наездницу вблизи - прядь
смолистых волос, большие, жгучие черные глаза и почти незаметная, словно смущенная улыбка на матово-белом лице -
все покоряло нежностью и необычайной, притягательной силой. "Господи, какая грация! Сколько обаяния!", - чуть не
вслух восхищенно произнес художник. Теперь он не спускал с нее глаз, следил за каждым ее движением. Едва закрылся
занавес, и после выступления прекрасного дуэта объявили антракт, Врубель в развевающейся, словно паруса, крылатке
помчался за кулисы и принялся искать глазами наездницу. Она стояла возле лестницы, ведущей в оркестр, и, тяжело дыша,
устало постукивала стеком по раскрытой ладони. Врубель порывисто направился к ней, наспех представившись,
заговорил по-итальянски:
-Позвольте, синьорита, выразить Вам искреннее восхищение! Вы были обворожительны!
-Спасибо, синьор, мне лестно это слышать, - голос наездницы показался
Врубелю столь же прекрасным, как и она сама. - Но, простите, я не синьорита, я синьора.
-Вы замужем?! - с невольным сожалением вырвалось у художника.
-Да. Вот мой муж, - кивнула Анна Гаппе на стоявшего в отдалении мужчину, державшего за повод ее лошадь.
Это был тот самый силач с красной шеей, которого Врубель видел на арене. "У такого прелестного создания -
и такой коротышка! Сочетание невероятное!", - мелькнуло у него в голове.
Наездница была почти без грима, лицо было только слегка припудрено и подкрашены губы. На лбу,
на носу и над верхней губой выступали мелкие капельки пота - следы волнения и напряжения.
-Вы хорошо говорите по-итальянски, - произнесла она приветливо.
-Благодарю. Я ведь недавно был в вашей стране, жил в Венеции.
-В Венеции?! - воскликнула Анна и глаза ее засверкали. - О! Да ведь там я родилась и там мой дом!
-Как же я не встретил вас там, ну, хотя бы, на мосту Риальто, возле лавчонок? - ответил художник шутливо.
Ему хотелось поговорить с нею подольше, но, не смея быть назойливым, он повторил слова восхищения, откланялся и ушел.
Теперь ему, очарованному прелестной венецианкой, не хотелось смотреть продолжение представления.
Он вернулся домой, лег на диван и, подложив руки под голову, думал только о ней.
Вдруг неожиданно вскочил, взял угольный карандаш, пододвинул ближе лампу и стал рисовать:
сначала набросал глаза, затем, в другом углу ватмана - фигуру на лошади, потом, сбоку -
бегущую лошадь и снова очень крупно женские глаза...
Утром, как обычно, Врубель пошел работать во Владимирский собор. Сидя на табурете возле мольберта,
он пристально вглядывался в глаза нарисованной им богоматери, которую так расхваливал возглавлявший
все живописные работы в соборе известный художник Виктор Васнецов. И чем дольше вглядывался он в
глаза созданного им образа, тем явственнее возникали передним глаза Анны Гаппе;
Врубелю показалось даже, что глаза эти ожили. Он вздрогнул. Захотелось запечатлеть
эти глаза сейчас же, сию минуту... Он кинулся искать среди груды картин и рисунков
подрамник с чистым холстом, но его не оказалось. Тогда Врубель в нетерпении схватил
банку с белой краской, широкую кисть и стал безжалостно замазывать на моль".., берте
то, что с таким вдохновением создавал. Прежде всего зама зал глаза богоматери, а
через несколько мгновений навсегда исчезло почти все изображение, нетронутыми остались
лишь верх и низ картины. Сделав несколько набросков на бумаге, художник взялся за холст.
Обозначив овал лица, он начал рисовать глаза, но, решив изменить композицию, стал писать
лошадь и наездницу. И вот на холсте появилась великолепная амазонка, гарцующая на рыжей лошади.
Взглянув на сотворенное, Врубель довольно улыбнулся. Но, решив, что в соборе, среди картин с
изображениями святых, амазонка на лошади - кощунство, снял холст с мольберта, поставил его на
пол, развернув изображением к стене, и довольный ушел из собора.
На следующий день Васнецов привел в собор Адриана Прахова, руководившего его
строительством и внутренним оформлением, чтобы показать "Богоматерь" Врубеля.
Картины на мольберте не оказалось; ее стали искать среди других полотен, а
когда Васнецов наткнулся на холст с амазонкой, то поначалу удивился: "Что за сюжет?! Цирк?!", -
но тут же по незамазанным краям картины понял: амазонка написана на том самом изображении
богоматери, которым он так восхищался. Васнецов бросился искать виновного. Нашел он
Врубеля в ближайшем трактире в компании каких-то босяков. Васнецов бросился к художнику чуть ли не с кулаками:
-Что вы сотворили с картиной?!
-А-а-а! Это вы, вероятно, относительно артистки? - беззаботно произнес Врубель.
- Успокойтесь, дражайший Виктор Михайлович, напишу вам другую богоматерь,
еще лучше! А пока - милости просим, выпить в честь прекрасной амазонки!
Разгневанный Васнецов выбежал из трактира.
Началась пора страстного увлечения Врубеля цирком. Это успокаивало его
возбужденную натуру, вдохновляло в работе. У себя в номере - "в меблирашке" -
он создал великолепную картину на сюжет из Евангелия - "Моление о чаше", на
которую затратил более года. Это произведение Врубель, при содействии
Прахова и Васнецова, продал известному киевскому коллекционеру и знатоку
живописи, меценату И.Н. Терещенко. Покупатель заплатил деньги сполна, но
картину оставил, сказав, что пришлет за ней дня через три. Врубель, довольный,
что у него появились деньги, которых ему зачастую недоставало, после
великолепного обеда в ресторане поехал в цирк, не заходя за кулисы, купил
билет на самое дорогое место и с нетерпением стал ожидать появления Анны Гаппе.
Наконец она выехала - нет, стремительно вылетела на манеж на вороной лошади:
в коротенькой розовой юбочке, в красном лифе с открытыми руками. Сегодня Анна
выступала в другом конном номере. Теперь на арене была не строгая элегантная
амазонка, а стройная с тонкой талией наездница со светящейся улыбкой.
Очарованный Врубель с удивлением и восторгом следил за ней. На панно,
укрепленном на крупе лошади, бегущей вдоль барьера, Гаппе исполняла
под музыку танцевальные па, принимала балетные позы, прыгала сквозь
оклеенные бумагой обручи. Ходом лошади управлял рыжий клоун с огромным
приклеенным носом и взъерошенными волосами. В нем Врубель легко узнал
мужа Анны Гаппе, он запомнил его короткую шею.
Узнав Врубеля, Гаппе одарила его очаровательной улыбкой, и тот был счастлив.
Художник даже гордо оглянулся на публику, желая удостовериться - все ли увидели,
что этот знак внимания относится именно к нему? За эти несколько минут
выступления Врубель понял, что покорен Анной окончательно. Как и в прошлый
раз, он побежал за кулисы выразить наезднице свое восхищение. Анна
познакомила его со своим мужем, оказавшимся весьма приятным,
разговорчивым и располагающим к себе итальянцем.
А когда Врубель вернулся домой, произошло то же самое, что случилось ранее в соборе.
Художник в экстазе ринулся замазывать проданную уже Терещенко картину. Им вновь
овладело необузданное желание рисовать Анну. Он трудился без отдыха до самого
утра, и, вконец обессиленный, лег на диван и мгновенно уснул. В полдень в
комнату вошли Прахов и Васнецов. Врубель спал.
Вошедшие увидели большую картину: на лошади, в трико и коротенькой юбочке,
стояла изящная наездница, готовая прыгнуть через обруч, который держал,
стоя на барьере манежа, рыжий клоун. Недоброе предчувствие мелькнуло в
голове у Васнецова. И когда он увидел по краям холста остатки "Моления
о чаше", то чуть было не лишился чувств. Понял, что произошло, и Прахов.
Стали тормошить спящего. Когда тот очнулся ото сна, Васнецов и Прахов напали на него:
-Что вы натворили, несчастный вы человек! - кричал Васнецов.
-Эта картина была не ваша, за нее заплачены деньги? - почти хрипел Прахов.
Врубель был спокоен:
-Нустоитли огорчаться, господа! Я напишу другую, еще лучше, и оправдаю деньги господина Терещенко.
Посетители покинули художника, гневно хлопнув дверью.
А Врубель и дня не мог прожить без цирка. Каждый день, завершив работу
во Владимирском соборе, он спешил теперь в цирк. Устроившись на пустых
скамьях подальше от арены, чтобы никому не мешать во время репетиций,
он доставал из кармана своей бархатной куртки альбомчик и рисовал,
рисовал, рисовал, набрасывал беглые зарисовки, схватывал детали, движения, жесты, мимику...
В марте 1889 года гастроли цирка Шумана в Киеве закончились.
Гаппе сообщили Врубелю, что они получили ангажемент в Москву,
в цирк аламонского. Очарованный артисткой художник был удручен,
он не мог вот так, вдруг расстаться с АН ной, поэтому,
не задумываясь, воскликнул: "Я еду с вами!"
В Москве артисты нашли двухкомнатную квартиру недалеко от цирка
на Цветном бульваре. Врубель поселился с ними. Ему пришлось спать
в первой проходной комнате, устроив свое ложе на набитом сеном
матраце прямо на полу. Художник не замечал бытовых неудобств,
он был счастлив тем, что имеет возможность находиться рядом с
Анной, рисовать ее, наслаждаться выступлениями артистки на арене.
Вся квартирка была заполнена изображениями Анны, здесь царила только она.
Но позволить себе долго стеснять супругов Врубель не мог и вскоре
переехал в мастерскую, предложенную ему художником Константином
Коровиным, на Долгоруковскую улицу.
... Закончился контракт Гаппе с Саламонским.
Они уезжали к себе, в Италию. Настал день расставания.
Анна стояла на платформе Киевского вокзала в Москве возле вагона,
с букетом ярко-красных роз в руках. Эти цветы Врубель
дарил ей со щемящей тоской в сердце. Анна говорила ему:
-Дорогой Мишель, я довезу ваши розы до Венеции,
а когда они засохнут, буду хранить их вместе с вашими
рисунками, как дорогую память о вас, о Киеве, о Москве...
Врубель взглянул в ее печальные глаза с дрожащими
слезинками и ограничился лишь тем, что горячо поцеловал
руку любимой женщины. Не дожидаясь отправления поезда,
он повернулся, и, не оглядываясь, пошел по перрону к выходу из здания вокзала...
из книги "Киевский цирк:
люди, события, судьбы"
М. А. Рыбаков
Киев 2006
материалы www.oldkiev.info
|
